голос бригадира. Не помня себя, подошел к столу Начцех пожал ему руку и что-то стал говорить, улыбаясь, и подмигивая, «...извини, Смеляков,— разо¬брал, наконец,— только одного размера, сорок пятого, оказались. Но на портянку будут как раз... Ты какой носишь?» — До войны сорок второй...— ответил Венка, но, спохватившись, что ботинки могут заменить батистом, уточнил: — Да вы не беспокойтесь, я располнел зна¬чительно! Отставив ногу, приподнял штанину. И обнажил вдребезги разбитую парусиновую штиблетину с при¬крученной проволокой подошвой. Глава четырнадцатая ВСТРЕЧИ За лето Венка раздался в плечах, и все, что Соня берегла к школе, стало ему мало. Хорошо, что не привередничал. Другой на его месте нипочем не стал бы носить штаны-дудочки и устрашающего цвета пу¬ловер. С холодами Венка достал отцовскую тужурку, которая служила подстилкой на печи. Замесив на автоле и саже гуталин, надраил ее до благородного блеска. От него, правда, запахло как от трактора, зато мальчишки поглядывали на него с завистью: настоящий комиссарский «кожан»! Дня через два, скатываясь по перилам лестницы, он располосовал тужурку, и все узнали, что «кожан» пошит из обыкновенного дерматина, таким в конторах обтягивают двери. С Венкиной получкой Соня стала заглядывать на толчок, и однажды, по счастливой случайности опере¬див перекупщиков, по сходной цене купила у выписавшегося из госпиталя инвалида вполне прилич¬ный бушлат. Вскоре подвернулись брюки. И тоже недорого... (Хозяин уходил на фронт, и ему не хватало на бутылку, чтобы отметить это событие как поло¬жено.) А еще она купила шапку-кубанку из пожелтевшего от старости серого каракуля... Мода на кубанки вспыхнула вдруг. Возможно после славных рейдов генерала Доватора, который вновь после кинофильма «Чапаев» поднял и без того высокий авторитет конницы. Все мальчишки стали носить кубанки. Мечтал и Венка. Соня спрятала ее до поры: Венке ведь скоро во¬семнадцать. Согрев в самоваре воду, Венка умылся и завалился спать. Ботинки поставил на комод так, чтобы не увидеть их было невозможно. Придет мать с ра¬боты — и ахнет! ...Разбудил его шорох. Со сна представил, как среди ночи поднимал их простуженный бригадир ремонтников: «Трое — месить глину! Двое — за це¬ментом! Да шибче, шибче, мать вашу в лохань!» От¬крыл глаза, вспомнил, что дома, и зарадовался воз¬можности понежиться в постели. За окном синели сумерки. Искрились покрытые наледью ветки сирени. На кухне забренькал сосок рукомойника: мать, наверное, готовила ужин. Любил Венка с детства эти домашние шорохи. Как приятно прислушиваться к ним сквозь сладкую утреннюю дрему, особенно в выходные, когда вспоминается вдруг, что не надо бежать в школу. — Вставай, сынок! — подала голос мать.— Не спят на закате-то, голова разболится! Сходил, погулял бы... Венка сел, свесив ноги с кровати, и... не поверил глазам: на комоде рядом с ботинками вся в серебря¬ных завитках струила крошечные сполохи его дав¬нишняя мечте. ' Когда мать вошла, то так его и застала: в огромных ботинках на босую ногу, в кальсонах, на голове — кубанка. Он крутил кубанку и так, и этак, стараясь поймать наиболее эффектное положение. Увидев мать, приложил по-военному руку к виску. И улыб¬нулся. «Господи, вылитый отец!» — подумала она, и сердце ее сжалось от нежности и тревоги.